Восстановим порушенные святыни Восстановим порушенные святыни

По катехизису свт. Филарета, митрополита Московского, жизнь православного христианина должна сочетать правую веру и добрые дела. В наше время часто кажется, что для правой веры достаточно познакомиться с догматическим богословием и мыслить в рамках определений Вселенских соборов, и только. Однако понятие правой веры гораздо шире и глубже. Для правой веры нужно войти в дух Предания Церкви и учиться думать и чувствовать категориями этого духа. Да, время великих догматических споров давно прошло и внутри Православия в среде обычных верующих мало кого сегодня волнуют вопросы о способе соединения природ во Христе или об антиномичности Пресвятой Троицы. Это не является предметом постоянных разговоров, обсуждений и споров. Но отсюда никак не следует, что мы избавлены от испытаний духами злобы уклониться в неправую веру. Происходит это часто тонко и незаметно. Есть определенная часть верующих, как правило, с высшим образованием, часто очень неплохо знакомых с книгами по истории Церкви, догматике, библеистике, археологии и т.д., которая при каждом удобном и не удобном случае пытается поставить под сомнение какой-нибудь общепринятый факт истории Церкви. Таким образом, по сути подвергая сомнению изрядную часть Церковного Предания. Такие люди прикрывают себя наукой, хотя, как мы увидим ниже, зачастую используют методы совсем не научные. Подобные разговоры смущают и других верующих, у которых создается впечатление, что Церковь – обычная человеческая организация. Такая, как какое-нибудь общественное движение, и ее история пишется случайно случайными людьми, и в этой истории правда живет рядом с вымыслом. Приведу несколько примеров, которые мне самому довелось слышать, и давайте попытаемся посмотреть, насколько они могут претендовать на научность, логичность и правдоподобность.

Фраза первая: «На самом деле княгиня Ольга крестилась из политических соображений».

Общепринятая точка зрения: после мести древлянам за убийство мужа, княгиня Ольга не нашла успокоения своей душе, а почувствовала еще большую пустоту, и ей открылся Христос, она уверовала и крестилась.

Теоретически могло быть и так, и так. Попытаемся посмотреть, какая точка зрения более научна, оставляя пока в стороне Предание. Культурно-исторический фон эпохи, когда происходило данное событие: слабеющая все больше и больше христианская Византия, теряющая одну за другой свои области, сотрясаемая от постоянных династических переворотов. Мощный исламский Дамасский халифат, ведущий победоносные войны, со стабильной властью и твердой экономикой. Иудейский Хазарский каганат, периодически обкладывавший данью Русь. Вероятнее всего, выбор должен при таких условиях быть не в пользу христианства. Да и потом, почему мы принимаем за аксиому то, что язычество не способно политически объединять и вести? После Крещения на Руси продолжались княжеские междоусобицы до тех пор, пока Русь не была завоевана языческой Ордой, несмотря на свое язычество монолитной, завоевавшей и удерживавшей огромные территории, дошедшей до Венгрии. И только смерть великого хана остановила это победоносное шествие. Резко же слабеет Орда и дробится после принятия ислама. (Мамай вел исламское войско.) И непонятно, почему, если у Ольги были политические расчеты, она после Крещения удаляется от дел, не составляет какой-нибудь партии единомышленников, не проповедует и вообще ничего не делает для исполнения своих политических расчетов? Несколько разговоров с сыном, где она пытается его склонить к принятию Крещения, можно в расчет не брать. Так поступает любая мать, верующая во Христа. Так какая же точка зрения более правдоподобна? Ясно, что общепринятая.

Фраза вторая: «Икона Богородицы «Неупиваемая чаша» неканонична».

Какой из канонов нарушает данный тип иконографии? В Книге правил по поводу изображения на иконах Христа сказано лишь, что Его должно изображать в виде человеческом, а не в виде Агнца (шестого собора 82 правило), и только. На это говорят – почему Христос стоит в чаше? Не является ли это суеверием и язычеством? Дадим богословское обоснование данному типу иконографии. Человеку для жизни надо не так уж много: хлеб, вода, воздух, простейшая одежда и жилище. Но необходимого ему всегда мало – он стремится улучшить то, что вокруг себя, получает от этого удовольствие и радость. Мы творим, изменяя окружающую реальность, ибо человек создан по образу Творца. Не находя часто в жизни радости, люди пробуют ее найти в вине. Результат всем известен. На иконе Богородицы «Неупиваемая чаша» указано, где искать смысл жизни и радость: в чаше Святой Евхаристии, в радости богообщения. Ибо просто избавить алкоголика от зависимости – не значит еще исцелить его. Если дом его души не занят Духом Святым, то дух нечистый вернется и приведет с собой 7 духов, злейших себя. И по молитвам к Богородице родственников и самих людей, зависимых от алкоголя, происходит чудо их исцеления и обращения к Богу. Где же здесь суеверие?

Следующая фраза: «Иосиф Волоцкий и Геннадий Новгородский при жизни друг друга люто ненавидели, а на иконе их изображают вместе».

Были случаи в жизни святых, когда они имели некие недоумения относительно друг друга, это связано и с бесовскими кознями, и с несовершенством человеческим, да и просто с незнанием некоторых обстоятельств, с искажением событий. И Церковь не использует ложь, чтобы это скрыть (вспомним хотя бы свт. Кирилла Александрийского и его отношение к свт. Иоанну Златоустому). Но говорить при этом о ненависти – по меньшей мере натяжка. А изображение преп. Иосифа Волоцкого и свт. Геннадия Новгородского на одной иконе – очень логично и осмыслено богословски. Икона - не семейный фотоальбом, а священное изображение. И если это изображение святого, то оно должно символами передавать суть его жизненного подвига. Поэтому мы изображаем святителей в крестчатых ризах, мучеников – с крестами и т.д. В данном же конкретном случае изображение их вместе на иконе указывает на их совместное дело: борьбу с ересью жидовствующих.

Примеры можно продолжать приводить долго, но нет смысла разбирать подробно каждый, имже несть числа. Хотелось бы попробовать разобраться в сути самого явления. Для этого вернемся на три столетия назад, в эпоху Петра I и проследим, как родились подобные взгляды на Церковь. Вот как описывает этот период доктор церковной истории, профессор, протоиерей Владислав Цыпин: «Духовная школа подверглась при Петре основательной перестройке – происходила ее латинизация… Великорусское духовенство смотрело на латинскую школу как на чуждую «латино-польскую» колонию в родной земле. Многих смущало и то обстоятельство, что почти все учителя были «черкасами» – и выходцами из Малороссии и Польши. К тому же эти учителя порой смотрели на своих питомцев высокомерно, смеялись над ними и презирали их» (Прот. Владислав Цыпин. «История Русской православной Церкви. Синодальный период.» стр. 34,36). Одним из основных реформаторов Церкви выступает архиепископ Феофан (Прокопович). «Современники не без основания подозревали архиепископа Феофана в протестантском уклоне. В его академических лекциях Писанию отдается решительное предпочтение перед Священным Преданием. В богословской системе Феофана нет места мистическому учению о Церкви. Лютеранское влияние сказывается и в его истолковании учения о спасении…Столь откровенное повторение учения Лютера вызвало тревогу у ревнителей православия…Так в богословской мысли России начала ХVIII века сложились два направления. Несмотря на то, что в церковно-административной области архиепископ Феофан сумел захватить ключевые позиции, в богословской науке и в духовной школе на первых порах возобладало направление митрополита Стефана» (Там же, стр.38). Протестанты составили общество людей, совершенно оторванное от всякой исторической основы. Отринув все традиционное, они оставили только веру в Писание и на основании этого считают себя христианами. Но очень скоро столкнулись с проблемой понимания Писания и применения его к повседневной жизни. Так, постепенно, у них складывались свои традиции, обычаи, догматика и авторитеты. Нельзя не заметить, что главная цель реформы Лютера – отвергнуть все обряды и традиции как лишние как творение рук человеческих и оставить только Писание – оказалась невыполненной. Произошла замена одних обычаев другими, более примитивными, не имеющими ни исторической преемственности, ни освящения авторитетом апостольским и святоотеческим. Прекрасно сознавая то, что их обычаи дело рук человеческих, протестанты объявили и обычаи, и традиции, и понимание Писания во всех других верованиях от буддизма до Православия – тоже делом рук человеческих и только. В таком подходе полностью исключается влияние, как Бога, так и демонов. И вся история жизни Церкви объявляется набором мнений, как правых, так и ложных; переплетением случайных событий, творимых людьми по своему произволу. Такое отношение протестантов к Священному Преданию не просто логично, а необходимо и единственно возможно, ибо иначе никак невозможно оправдать саму реформацию. И при таком подходе любое утверждение, укорененное в традиции, автоматически подвергается как минимум сомнению, а как максимум – бездоказательному отвержению сходу, обладает, так сказать, «презумпцией виновности». Горькая ирония заключается в том, что, борясь якобы с суевериями и язычеством внутри Церкви, они максимально полно воплотили дух языческого отношения к вере, ибо язычники в зависимости от развития и изменения условий жизни, изменяли и дополняли верования, изменяли и обряды. В пантеон их богов безбоязненно добавлялись новые, уходили старые, менялась культовая практика. Чтобы не быть голословным, на основании монографии крупнейшего знатока язычества, историка и археолога академика Б.А.Рыбакова «Язычество древних славян» рассмотрим в общих чертах эволюцию праславянского погребального ритуала и выражаемых им общих религиозных представлений:

« 1. На ранней стадии праславянской жизни, когда земледелие еще не стало главенствующим видом хозяйства, существуют идущие из глубин охотничье-тотемического общества представления о реинкарнации, о перевоплощении после смерти (причем не обязательно в виде человека – птицы, медведя и т.д.). Они сказались в захоронениях искусственно скорченных покойников, как бы подготовленных своей эмбриональной позой ко второму рождению.

2. Эпоха переселения пастушеских племен, эпоха познания мира и расширения кругозора (всадник с коня видел дальше и более объемно) оставила в наследство обычаи насыпки курганов, являющих собой модель видимого округлого пространства земли.

3. Переход от скорченных погребений к вытянутым, воспроизводящим естественную позу спящего человека, произошел тогда, когда обозначилось социальное членение племен, определился интерес к отдельной человеческой личности. Представления о посмертном перевоплощении в какое-либо животное окончательно отмерли и умершие люди мыслились как люди и после смерти.

4. Появление принципиально нового обряда трупосожжения совпало по времени с развитием земледелия и связанными с ним аграрными культами, в которых главенствующее место занимает небо, как источник жизненно важной влаги (Мыслилось, что душа с дымом при сжигании тела отходит на небо)» (Б.А. Рыбаков. «Язычество древних славян», стр.126).

Обвиняя православных в обрядоверии, язычестве и т.д. они не в обрядах, а в самом отношении к вере не меньшие язычники, чем шаманы севера или туземцы Полинезии. При таком подходе – все относительно в Церкви и этим, пожалуй, можно вполне объяснить ту быстроту, с которой протестантство стало делиться на секты: сколько голов, столько и мнений. А раз все равно все относительно, то чем мнение прежнего авторитета лучше? Раз все относительно, то все может быть и оспорено и подвергнуто сомнению. Известно преклонение части русского народа перед Западом, и этот метод под видом науки проникает в наши школы.

Сейчас нас интересует в первую очередь, как уклон части русской богословской мысли в сторону протестантства отразился на взглядах на Церковь. Мы уже указали на то, что в начале XVIII века в нашей богословской мысли возникло особое направление, зачастую относившееся к Преданию Церкви с пренебрежением. После смерти Петра I архиепископ Новгородский Феодосий осмелился открыто заговорить об унижении Церкви, о бесправии архиереев, о разорении монастырских вотчин и расстройстве монастырей. Как результат: был арестован, приговорен к лишению сана и заключен в тюрьму Карельского монастыря, где через пять месяцев скончался. Но настоящий террор в масштабах страны начался после 1730 года, со времени воцарения Анны Иоанновны, которая передоверила управление Россией своему любимцу Бирону и Кабинету министров. В кабинете большинство составляли немцы, во главе стоял немец Остерман. Тысячи людей были брошены в тюрьмы по ложным обвинениям и даже просто из подозрения в недовольстве правительством. Лучшие люди пали жертвами, десятки тысяч были убиты, заключены и сосланы в Сибирь. Вот пример смерти одного из них: схваченный по ложному обвинению князь Иван Долгорукий , когда палач четвертовал его, отрубая одну за другой руки и ноги, в смертных муках проговорил: «Благодарю Тебя, Господи, яко сподобил мя еси познать Тебя Владыко!» Начались так называемые «архиерейские процессы». В короткий срок осуждены митрополиты Игнатий и Георгий, архиепископы Лев и Варлаам. Четыре видных архиерея в течении года – всем дали понять, что это может быть с каждым. Но на свободе оставался еще один обвинитель протестантства – архиепископ Феофилакт, ученик митрополита Стефана. Его арестовали в 1735 году и обвинили в оскорблении Величества. Обвиняемый твердо заявил, что ничего не замышлял против императрицы. Ему с угрозами велели присягнуть. И он со словами: «Совесть меня ни в чем не зазирает» – исполнил это. Ни доказательств, ни свидетелей не было. Тогда с целью «собрать доказательства» арестовывают иеромонаха Иосифа (Решилова), архимандрита Иосифа (Маевского), архимандрита Маркелла (Радышевского). Их обвиняли в измене, пытали и требовали показаний против архиепископа Феофилакта. О том, как «собирались доказательства» можно узнать, к примеру, по такой записи, сделанной в Тайной канцелярии: « Маевский поднят на дыбу и вожен по спицам 3/4 часа. А с подъема на дыбу и вожения по спицам говорит то же, как выше показано, и в том утвердился. И по прошествии 3/4 часа усмотрено по состоянию его, Маевского, что в себе слаб и более по спицам не вожен и с дыбы спущен». Доказательств так и не было. Три года тянулось «следствие»! Исповедника поднимали на дыбу, били батогами и уже доведя до полумертвого состояния объявили лишенным сана и монашества – безо всяких причин и доказательств – и заключили в Петропавловскую крепость. Освобожден он был уже после смерти императрицы Анны. Возле его постели собрались члены Синода и объявили ему о возвращении сана. Вскоре (в мае 1741 года) он скончался. С воцарением Елизаветы (1741 год) наступила 20-летняя передышка. Новгородский архиепископ Амвросий с кафедры возгласил: « Преславная победительница избавила Россию от врагов внутренних и сокровенных. Такие-то были враги наши, которые под видом будто верности Отечество наше разоряли и смотри, какую дьявол дал им придумать хитрость! Во-первых, на благочестие и веру нашу православную наступали. Но таким образом, будто они не веру, но непотребное и весьма вредное христианству суеверие искореняют. О, коль многое множество под таким притвором людей духовных, а наипаче ученых истребили, монахов расстригли и перемучили! Спросите за что? Больше ответа не услышишь, кроме сего: суевер, ханжа, лицемер. Под образом будто хранения чести и здравия и интереса государства, о, коль бесчисленное множество, коль многие тысячи людей благочестивых, верных, добросовестных, невинных в Тайную похищали, в смрадных узницах и темницах заключали, гладом морили, пытали, мучили, кровь невинную проливали!» Ему вторит и митрополит Димитрий (Сеченов), который дал такую характеристику пережитой поре: « Противницы наши, как прибрали все отечество наше в руки, коликий яд злобы на верных чад российских отрыгнули, коликое гонение на Церковь Христову и на благочестивую веру воздвигли! Их была година и область темная; что хотели, то и делали! Во-первых, пытались благочестие отнять, без которого бы мы были горше турок, жидов и арапов. А наипаче коликое гонение на самых благочестия защитителей, на самых священных Таин служителей! Чин духовный и архиереев, священников, монахов – мучили, казнили, расстригали. Монахов, священников, людей благочестивых в дальние сибирские города, Охотск, Камчатку, в Оренбург отвозят. И тем так устроили, что уже и самые проповедники слова Божия молчали и уст не смели о благочестии отворить».

Слово сказано на Благовещение 1742 года в присутствии императрицы как о вещах, всем известных доподлинно. Но прошло время отдохновения и вскоре после смерти Елизаветы (не считая года царствования Петра III) воцарилась Екатерина II. Время вроде бы свободы, но какое же было тогда отношение к Священному Преданию, к Церкви в целом? Страсти улеглись, политические обвинения сняты, а что же наше богословие переживает в эту пору? Какие настроения в высшем свете? Лекции архиепископа Феофана, не изданные при Петре I, издаются при Екатерине II. Неспроста именно в это время лекции были востребованы и изданы, хотя прошло уже 3 десятка лет после смерти архиепископа Феофана и еще больше с момента их написания. Снова дадим слово протоиерею Владиславу: «Екатерина любила выставлять себя верной дочерью Церкви, заступницей православия. На деле, однако, императрица, по рождению лютеранка, с легкостью, но едва ли по внутрен-нему убеждению перешедшая в православие, была человеком нерелигиозным. Она придерживалась деистических воззрений, распространенных в Европе в век «Просвещения». Екатерина состояла в переписке с Вольтером, Дидро, Даламбером. Но крайних взглядов, до которых доходили эти философы, она, во всяком случае на словах, не разделяла. Атеисту Дидро она писала: «Радуюсь, что принадлежу к числу безумцев, которые верят в Бога». И все же современник Екатерины историк князь М.М.Щербаков позволил себе усомниться в этом. Он писал: «Имеет ли она веру к Закону Божию? Ибо, если бы имела, то самый Закон Божий мог бы исправить ее сердце и наставить стопы ее на путь истины. Но нет! Упоена бессмысленным чтением новых писателей, Закон христианский (хотя довольно набожной быть притворяется) ни за что почитает» (Там же, стр. 64-65). Бросается в глаза в первую очередь разделение веры в Бога и почитания Предания, вольность мнений, всеядность взглядов и при этом вроде бы и вера в Бога. При Екатерине II заканчивается процесс, начавшийся при Петре I и продолженный во время «бироновщины»: быть твердо верующим стало немодно и опасно. Наша аристократия совершала паломничества уже не в Иерусалим и не на Афон, а к замку Вольтера. И высшим счастьем для многих было добиться с ним встречи. Уважительное отношение к Преданию вызывало насмешки и издевательства, объявлялось отсталостью и недостатком ума.

XIX век с его частой сменой настроений и отношения к вере от крайнего вольнодумства к крайнему мистицизму углубляет эту тенденцию. Эти частые (10-15 лет) и резкие перемены, казалось бы совсем не схожие друг с другом, имеют одно сходство: крайнее пренебрежение к библейской вере в рамках именно Предания. Какие рамки! Каждый сам себе учитель и Бог, каждый упивается своим «разумом» и «свободой». Вот как описывает во второй половине XIX века взгляды и настроения умов в современном ему обществе известный русский социолог Данилевский Н.Я.:

«Мы и тут повторяли, как попугаи, чужие слова и мысли, – как наши деды повторяли учения энциклопедистов и отчасти учения мистиков, как наши отцы – учения германского трансцендентального идеализма…Или, может быть, со свойственной подражателям склонностью преувеличения, мы утрировали заимствованное нами учение?

К счастью или к несчастью, наши учителя не оставили нам даже этой возможности отличиться. Когда утверждают, что человек есть прямой потомок гориллы, что мысль есть такое же отделение мозга, как урина – отделение почек, что считать, что-либо священным – столь же нелепый обычай, как табу островитян Полинезии, то остается ли еще какая-нибудь возможность утрировать?

Со всем тем, однако, если в нигилизме есть что-то русское, то это его карикатурность… Мы уподобляемся тем франтам, которые, любя посещать общество, не имеют уверенности в светскости своих манер. Постоянно находясь под гнетом заботы они даже будучи ловки от природы, ничего не могут сделать, кроме неловкостей, ничего сказать, кроме глупостей» («Россия-Европа». 247-248, Данилевский Н.Я.). Чуть позже него об агрессивности и фанатизме протестантства и презрении Предания писал К.П. Победоносцев в своей работе «Церковь»: «Начав с проповеди о терпимости, о свободе мысли и верования, протестантство в дальнейшем развитии своем выказало склонность к фанатизму особого рода, к фанатизму гордого разума и самоуверенной праведности перед всякими прочими видами верования. Строгий протестантизм с презрением относится ко всякому верованию, которое представляется ему неочищенным, недуховным, исполненным суеверий и внешних обрядностей, ко всему, что он сам отбросил, как рабские узы, как детскую одежду, как принадлежность невежества. Создав для себя сам кодекс верований и обрядов, он считает свое исповедание исповеданием избранных, просвещенных и разумных, и всех, держащихся старой Церкви склонен считать людьми низшего рода, неумеющими возвыситься до истинного разумения.» (Цит. по: И.К.Смолич. История русской Церкви. Кн.8 ч. II стр. 366). Но этого мнения держались единицы, недаром над Победоносцевым издевались в печати. Когда он стал обер-прокурором Святейшего Синода, в газетах писали с явным оттенком презрения, что в воздухе запахло ладаном и лампадным маслом. Такое пренебрежение к Преданию, как к чему-то мертвящему и сковывающему, охватило значительную часть нашей интеллигенции. Наши предки рукоплескали откровенно богохульствовавшему Л.Н. Толстому и шикали с презрением на Церковь, его за это отлучившую. Подобные настроения во многом подготовили страну и народ к революции. Раз все условно, раз все относительно, почему бы не выбрать строй и не поверить, что не только обряды и догматы, но и самого Бога придумали люди?! От вольнодумства до атеизма один шаг, и он вполне логичен. Та же самая болезнь переходит и в XX век, слегка изменив одежды. Теперь вольнодумцы и презрители Предания чаще всего водятся все теми же настроениями Байрона и Печорина, но при этом прикрывают себя наукой. А нападки свои объявляют проявлением «критической честности», как об этом писал религиозный философ ХХ века И.А. Ильин, поживший и при царе, и при коммунистах, и при фашистах: «Он судит своим критерием всякое религиозное содержание и утверждает пределы своего опыта как обязательные для религии. Вся глубина религиозного восприятия, тайны и символики, все богатство положительной религии критически и скептически пропускается сквозь душную теснину личного морального переживания, полуслепого, ограниченного и самодовольного. Вооруженный «простым здравым рассудком» во всей его плоской скудости, он перебирает и разбирает догматы и обряды христианской Церкви, отметая все, что ему кажется странным и непонятным, и принимая каждое близорукое соображение свое за проявление критической честности и мудрости… и не подозревая, по-видимому, что творимое им дело есть в глубоком смысле пошлое дело, он издевается над недоступной для него тайной и глубиной и придает своему рассудочно-моральному миросозерцанию характер религиозного нигилизма» (Ильин И.А. «Путь духовного обновления». Стр.322-323). Это он о Л.Н. Толстом и толстовцах. Но сам дух и метод богословия не кажется ли уж очень знакомым? Да, на место Толстого можно без натяжек в этом отрывке поставить многих…

Мы удивляемся и поражаемся той броне непробиваемой, которая часто лежит на сердце человека, порой близкого нам, когда на все наши слова о Христе и Церкви он отвечает: «А Бог у меня в душе». Но разве такой человек не является продолжателем дела отцов, дедов и прадедов наших, подрывавших веру в Откровение и Хранилище Откровения – Предание? Чему же здесь удивляться, у каждого свои понятия о Боге, – мы вернулись во времена языческие. Это горько, но было бы полбеды, если бы эта проблема стояла только вне Церкви. К сожалению, часть наших верующих оставляет за собой право суда над Церковью и ее Преданием, ведет себя при этом пошло и по-хамски, прикрываясь «критической честностью». Не пора ли начать учиться у Церкви и перестать судить ее? Давно пора! Но мы приходим в Церковь со своими страстями и грехами, которые не исчезают сразу, а делаются неприметнее и оттого тоньше и опаснее.

Проблема части наших верующих не в несогласии с Церковью, проблема тут скорее психологическая и духовная. Человек хочет показаться ярким и умным, глубоко образованным. И часто бывает достаточно ему заметить в какой-либо статье или беседе совершенно бездоказательное утверждение, высказанное на уровне гипотезы, идущее в разрез с общепринятыми, чтобы он стал активным проповедником нового, рассказывая это к месту и не к месту. У людей создается впечатление о его начитанности, но настоящей наукой здесь и не пахнет. В науке как раз применяется принцип здорового консерватизма и для того, чтобы утверждать общепринятое, достаточно сослаться на один-два источника, а для того, чтобы это опровергнуть, надо изучить все источники, относящиеся к данной проблеме и вразумительно доказать, почему и где они ошибаются. Создается впечатление, что человек просто страдает комплексом Моськи, лающей на слона, из известной басни. Часто наши «верующие нигилисты» пытаясь всем показать свой ум, как об этом писал Данилевский, повторяют совершенно бездоказательно чужие глупости, к ним могут быть применены слова апостола Павла что они «называя себя мудрыми, обезумели» (Рим. 1:22) Я не имею намерения никого обидеть лично, а хочу только показать, что такое легкомысленное надменное отношение к Преданию есть опасная болезнь, основанная на гордости. И если язычество есть переложение мировоззрения человека, основанное на догадках, на язык религии, попытка объяснить себе Бога со стороны человека, то истинная религия, начиная с Ветхого Завета, основана на Откровении Бога человеку. Потому и есть Церковь Столп и утверждение Истины, что Христос пребывает в ней до скончания века, и водится она не человеческим мудрованием, а Духом Святым. Нет в Церкви случайных канонизаций, ненужных определений или догматов. И относиться к тому, что есть в Церкви, должно с благоговением и уважением. «Подлинно и истинно православен тот, кто к Церкви, кто к Телу Христову, кто к Истине Божией привержен всею душою, кто ничего не ставит выше божественной религии, выше вселенской веры: ни авторитета, ни дарований, ни красноречия, ни философии какого-нибудь человека». («Напоминания» преп. Викентий Лиринский. Цит. по «Вера и жизнь христианская» стр.124).



Иеромонах Илия (Киреев)